Мы с тобой столько всего пережили. Помнишь первую поездку на велосипеде и разбитые коленки, а потом слёзы и вкусное мороженое, которое должно было притупить боль и обиду? Я помню.

Помнишь, как ты не хотела идти в первый класс и выдумывала всякие глупости, лишь бы мама оставила тебя дома хотя бы ещё на год? Ты клялась ей, что обязательно пойдёшь в школу через пару месяцев или хотя бы через пару дней. Я помню.

Помнишь, как прогуливали твои занятия в бассейне, на которых настоял отец? Прогуливали, ели хот-доги в парке, ходили в кино, а ты прятала конфеты в моих карманах, чтобы сотрудники кинотеатра ничего не заметили? Я помню. Наверное, такая моя судьба – быть вечным соучастником во всех твоих проказах. Ты знаешь, я не против.

Помнишь, тебе было 14, когда тебя позвали на первое в жизни свидание? С каким-то сильно самоуверенным мальчишкой вы пошли сначала в кафе, а потом допоздна смотрели ужастик в кинотеатре. Помнишь, как заговорщицки ты потом мне пересказывала все-все события того дня? Отец тогда был в ярости, а вот о присутствии мамы в доме напоминали разве что бусы, которые она забыла в спешке. Она выскочила за порог и больше никогда не возвращалась.

Тогда я впервые понял, что, пожалуй, у меня нет никого ближе тебя.

Ты помнишь, как через пару лет ты выпустилась из школы? Помнишь, как сидели в темноте моей гостиной у ноутбука и ночами напролёт сочиняли мотивационные письма? Точнее, ты стучала по клавиатуре, а я сидел рядом и невпопад кивал на все твои вопросы. Ты не могла дождаться, когда с тобой случится то самое захватывающее студенчество. А я не говорил тебе, что без таблеток спать уже совсем не получается.

Помнишь, как потом в этой же гостиной мы напились под какую-то дурацкую комедию, пока праздновали твоё поступление?

Я помню.

Помню, как ещё пару лет ты  где-то пропадала, отмазывалась вечными делами в университете и обещала как-нибудь заглянуть в гости. Но, конечно же, так ни разу и не зашла. Объявилась всего 2 раза: в первый радостно заявила, что собираешься замуж, и буквально светилась от счастья; во второй разрыдалась прямо на пороге и ещё несколько недель жила со мной. А потом оказалось, что тебе нужно отдельное жильё и помощь в ремонте детской.

Помнишь, как было страшно первые дни, когда каждая ночь – сплошной детский плач и сдающие ко всем чертям нервы?
Я помню.

[indent] привет, пап. ты в курсе, что из-за тебя я стал тем, кем сейчас являюсь? все эти режимы и графики, твоя одержимость коллекционированием и искусством. наверное, из-за тебя я и стал художником, как бы ты не хотел меня видеть достойным наследником нашего семейного бизнеса, передающегося уже не одно поколение между своими. хотя ты, конечно, никогда меня в этом не упрекнешь - напротив, дашь билет в лучший сеульский университет, подкинешь кругленькую сумму на карту с пометкой "на краски и новую тачку". придешь на каждый годовой показ, чтобы оценить работы и с довольной улыбкой вновь сказать о том, что мои картины будут жемчужиной твоей коллекции. выпьешь со мной под новый год, пока по телику показывают очередное шоу на выживание, вскользь упомянешь о матери, а после потреплешь по волосам.

[indent] ты не ласковый и никогда не любил детей - они ведь не искусство. твое время это всегда деньги, и большинство знают тебя, как жесткого и принципиального человека, от которого можно ждать все, что угодно. змея, что взглядом определяет сделки и решает кадровые вопросы в своем царстве. человек, что не показывает личную жизнь и не открывается людям, пусть и поддерживает беседу в своих кругах непринужденно и с поразительной легкостью. наверное, тебе стоит меньше работать, взять, наконец, отпуск и просто пройтись по побережью, но как же тогда успеть на очередной аукцион, где выставляют настоящее сокровище?

[indent] надеюсь, однажды ты все же встретишь того человека, с которым станешь спокойным. перестанешь гнаться на вершину, с которой так легко скатиться вниз, и просто посмотришь вокруг, с гордой улыбкой оглядываясь на прошлые годы. а я тебя прикрою, не волнуйся. только начни уже жить ради себя, а не наследия и коллекции, что превратила наш дом в музей

jimin. you are the worst thing that ever happened to me.

в мае они повадились от возможности к возможности ездить на пляж. никому ничего не говоря, натягивали маски, очки, запрыгивали на сто шестой автобус по двум билетам со скидкой для подростков и неизменно садились так, чтобы как только море показалось бы сквозь лес, они увидели его первыми. суджин всегда была у окна, чимин рядом. иногда она приносила конфеты, из-за этого чимину казалось, что ее руки пахнут ирисками. на сопхори было холодно. близкая вода нагоняла жуткий ветер. свет пробивался сквозь кроны сосен и делал из песка шахматную доску, солнечные пятна иногда лизали им пятки. пару раз море чуть не достало до их ног, тогда суджин отпрыгивала с громким визгом и смеялась, оборачиваясь на чимина через плечо. их взгляды пересекались, и она улыбалась. у нее были белые, как алебастровое солнце, зубы, и красный нос.

— встань на секунду, — попросил чимин.

суджин удивленно замерла:

— зачем?

он не ответил ей, и она все равно замерла напротив. чимин взглянул на нее. суджин сложила руки на груди и смотрела на него в ответ, но ничего в этом взгляде не передавая, как будто молчала «ты сделай, а я подожду» или просто «ты», и его позабавило, но не сильно. ветер трепал ее косу по спине, грубо выдергивал пряди, хлестал ими по ее красным щекам. чимину показалось, что суджин что-то от него ждала, но он не понял, что именно. наблюдая за ним, она проследила, как его рука опустилась в карман куртки, как пальцы зашуршали по содержимому, видела и улыбку, и всего чимина целиком, и ей хотелось познать его, как никто не мог бы. чимин достал телефон, разблокировал его и навел камеру.

— мне нравится оставлять момент в памяти таким способом. словно ты никогда больше не сможешь его повторить и хотя бы секунду должен сохранить у себя. как сейчас: море, ветер, сосны. пять утра. ты.

видео было коротким и смазанным, зернистые пиксели не передавали запаха соли на губах и теплоты касания, но чимин приближал кадр, когда суджин моргала, чтобы захватить момент дрожи ее ресниц. она одними губами, не издавая ни грамма лишнего звука, спросила у него: «что?» чимин покачал головой.

когда он убрал телефон, суджин позвала его по имени. она взяла его руки в свои. у нее были маленькие ладошки и тонкие пальцы, кожа на три тона светлее. касание отозвалось у чимина резкой тяжестью в животе, словно кто-то прошил ему туда тысячу хирургических игл разом и теперь тянул за нити, чтобы было больнее. предвещая, что дальнейшее ему не понравится, он сморщился.

— давай попробуем, — сказала суджин, — давай попробуем, пожалуйста.

волны запомнили эту фразу, запомнили их ветровки, их сомкнутые руки, запомнили взгляды, пересеченные где-то на середине. только губы запомнить не смогли.

они замолчали. замолчали и ветер, и море, песок под их ногами больше не расчерчивал дюны, сосны не тыкались в небо. это было странное молчание, нечитаемое, которое было сложно понять и трактовать как-либо, чтобы ненароком не оскорбиться. оно пахло разлитым в воду бензином, листьями выкинутого в мусор букета и смешением кожи мужчины и женщины. оно пахло, как приближающаяся гроза, от которой произойдут одни только неприятности. оно пахло их будущим, и чимин знал это.

Богатенький, эгоистичный и самовлюблённый мальчик, родившийся в роскоши. В комнате — идеально развешанные брендовые рубашки, аккуратно расставленные кроссовки лимитированных коллекций, дорогие духи, которые он начал носить раньше, чем понял, зачем они ему нужны. Ему ничего не стоило стать самым популярным мальчиком в школе. Он всегда выглядел лучше всех, двигался увереннее всех и улыбался так, будто мир принадлежал ему. И самое ужасное — он прекрасно знал, что это правда. Его самоуверенность росла в геометрической прогрессии: каждый комплимент, каждый взгляд, каждая девочка, которая краснела, когда он проходил мимо, только подливали масла в огонь.

Но за этой внешней уверенностью скрывалось много страхов. Клайд с детства боялся своих родителей. Ненавидел проигрывать. Не переносил, когда его сравнивали с кем-то, и особенно — когда отец холодно говорил: «Мог бы постараться лучше».

Клайд и Пич знали друг друга всю жизнь. Их отцы бизнес-партнёры. Семьи проводили вместе праздники, ужины, поездки. Сначала общение было вынужденным. Пич, младшая на четыре года, постоянно путалась у Клайда под ногами. Он ворчал, что не хочет “следить за ребёнком”, особенно когда их везли вместе на очередной скучный гольф-турнир отцов, где Пич падала в траву чаще, чем дядьки попадали мячом в лунку. Она плакала, он раздражался. А для Пич Клайд был заносчивым мальчишкой с раздутым эго (в чём она не права), который всегда кичился своими дорогими игрушками и новыми гаджетами.

Их отцы помешались на идее объединения семей через брак детей. Постоянные намёки, шутки “ну вот, будущие молодожёны”… всё это вызывало в обоих только ярость. Они ненавидели эту мысль одинаково сильно.

Но когда они стали подростками их отношения изменились. Однажды, на одном из бесконечных благотворительных вечеров, где им снова досталась роль “декораций детей успешных родителей”, они сбежали из отеля. И на какой-то лавочке, среди света города и гулкого ветра, впервые поговорили по-настоящему. О том, как тяжело быть идеальным. Как давят родители. Как бесит, что твой путь расписан по расписанию, которого ты не выбирал.

С этого началась дружба.

Появились общие шутки на светских мероприятиях: Пич показывала в сторону очередного бизнесмена, а Клайд комментировал, что тот точно носит парик. Они делали ставки, сколько минут продлится очередной скучный тост. Иногда они договаривались: если кто-то из родителей снова начнёт тему “а вы бы смотрелись неплохо как пара”, то второй обязан немедленно спасать.

Совместные семейные поездки — Франция, Монако, Нью-Йорк — только приближали их друг к другу. Пич видела, что за самоуверенностью Клайда скрывается мягкость, уязвимость и чувство ответственности, которое он никогда не показывал другим. А он понял, что Пич не просто «мелкая», а человек, которому действительно можно доверять.

А потом Пич внезапно исчезла.

Клайд сразу почувствовал, что что-то не так. Она не брала трубку, отвечала на смс коротко, сухо. Родители лишь сказали, что “она уехала по личным причинам”. А Клайда оттолкнули, даже когда он попытался узнать больше.

Когда же Пич вернулась в Хьюстон, она будто стала другим человеком. Более взрослой. Более закрытой. Он так и не узнал почему она уехала. Пич стала много пить, могла исчезнуть с вечеринки на час, а потом вернуться, смеясь так, словно пытается заглушить что-то внутри. Клайду это было уже знакомо. Так что совсем скоро их совместные дни превратились в алкоголь, бесконечные вечеринки в домах друзей, дороги, по которым они катили на чёрном джипе ночью, иногда даже кокаин, потому что почему бы и нет?

Они отдыхали так, как отдыхает золотая молодёжь в худших стереотипах — громко, ярко и разрушительно. А утром сидели на полу чьей-то кухни, пили воду из пластиковых стаканов и пытались уничтожить вспышки воспоминаний о прошлой ночи.

Чувство между ними зарождалось постепенно, почти незаметно. Но каждый пытался от него отстраниться. Пич — потому что не хотела снова зависеть от решений своих родителей. Клайд — потому что видел, что у неё всё ещё остаётся странная, незавершённая связь с бывшим: постоянные переписки, внезапные исчезновения с вечеринок, поездки к Джеку. Это раздражало его сильнее, чем он хотел признавать. Он не привык быть запасным вариантом — но и требовать от неё определённости не мог.

Однажды, поздним вечером, он увидел Джека рядом с маленькой девочкой, которая назвала его папой. Клайд остановился на месте — пазл мгновенно сложился. Теперь стало ясно, куда Пич исчезала, почему иногда вела себя напряжённо, почему ей было так сложно с ним честно говорить.
Он воспринял это как удар. Казалось, что их общение было построено на недосказанности. Не желая слушать объяснений, он просто оборвал контакт и заблокировал её.

***

Через несколько месяцев они столкнулись на вечеринке. Пич заметила Клайда почти сразу. Он стоял у бара, разговаривая с кем-то, и был явно сильно пьян. Она замедлила шаг, словно сомневалась, но всё-таки подошла. Он не ожидал её увидеть, но всё же не отвернулся, хотя трезвый наверняка бы ушёл.

Они вышли наружу. Ночной воздух был прохладным. Лёгкий ветер трепал волосы и приносил запах сырого асфальта. Пич едва заметно дрожала, но не сказала об этом ни слова. Клайд протянул ей сигарету, щёлкнул зажигалкой. Она поднесла огонь к губам, избегая его взгляда.
Они стояли рядом. Оба смотрели куда-то вперёд, туда, где вдоль дороги мелькали фары редких машин, и не решались начать разговор.

— У тебя ребёнок от Джека? — наконец спросил он тихо, будто боялся услышать ответ. Его голос всё равно прозвучал жёстче, чем он хотел.

Пич ответила не сразу. Она вдохнула дым, подбирая слова.

— Да.

У Клайда дёрнулся взгляд. Он сжал сигарету так сильно, что та хрустнула. Было видно, как он пытается удержать себя в руках.

Но через секунду сдерживаться перестал.

Он говорил быстро, резкими короткими фразами. Обвинял её в том, что она молчала, что давала ему надежду, что исчезала, что возвращалась, что позволила ему чувствовать хоть что-то, зная, что это ни к чему не приведёт.
Пич стояла, опустив глаза, и молча слушала.

Когда Клайд умолк, наступила тягучая пауза. Он отступил на шаг, будто хотел уйти. Но внезапно снова подошёл ближе и поцеловал её. Поцелуй был резким, как толчок. Не нежность, а эмоция, которую он слишком долго удерживал внутри.

Она не успела ни оттолкнуть его, ни ответить. Он сам отпрянул первым, будто опомнился и испугался собственных действий. Клайд выкинул окурок в сторону, даже не глядя, куда он упадёт.

— Теперь ты знаешь, — бросил он глухо.

Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь.

Пич осталась стоять под одиноким фонарём. Свет падал на её лицо, делая его бледнее. Она смотрела ему вслед, но даже не попыталась догнать.

[float=left]
cailee spaeny[/float]final girl [ нэнси, официантка ]
успешно совмещает секреты от родителей, проблемы с бойфрендом и еженедельные воскресные службы; пытается принимать правильные решения, но не всегда получается; параллельно учится в хьюстонском университете; любит детей, больших собак и птиц; закрывает глаза на кровавых моментах в ужастиках; готова быть рядом, если понадобится; любимый тип гостей – суровые дальнобойщики и бородатые байкеры, которых она уже спустя десять минут общения может рассмешить.

[float=right]
kathryn newton[/float]cheerleader [ джози, бар-леди ]
любит маргариту, тиндер и фильм «десять причин моей ненависти»; коллекционирует кринжовые свидания; ушла из дома в шестнадцать; между «пятницей» и «криком» предпочтет «крик»; жуткая аллергия на грубиянов, орехи и дэнни; боится крыс; вайб – шер горовиц, хелен шиверс и фиби холливелл; имеет острый язык, плейлисты на все случаи жизни и фотку с самим джонни деппом; каждый год на рождество пересматривает «дневник бриджит джонс».

[float=left]
charles melton[/float]jock [ дэнни, старший бармен ]
король школьного бала и капитан футбольной команды даже после выпуска остается в центре внимания; «джейсон штурмует манхэттен» – худшая часть франшизы и вы его не переспорите; всегда готов помочь потаскать что-нибудь тяжелое в обмен на улыбку, но почему-то получает лишь закатанные глаза; «потрогай мои мускулы, детка»; за баром как на сцене; именно в его смены женщин в баре в десять раз больше обычного; должен был пойти работать в магазин отца, но выбрал быть счастливым.

[float=right]
tom glynn-carney[/float]druggie [ стэнли, повар ]
в подвале своего дома хранит всякое на случай зомби-апокалипсиса; разноцветные рубашки и футболки с идиотскими принтами как 90% от общего гардероба; любит эстетику восьмидесятых, в семнадцать занимался по урокам синди кроуфорд; кстати, его первый детский краш – синди кроуфорд; готовит лучшие сэндвичи во всем хьюстоне; «на одной фотке я накурен в щепки, а на другой нет, угадай где какая, ха не угадала, я накурен на обеих»; добрый малый с золотым сердцем; реально уверен, что зомби сожрут людей и вот вам три доказательства, что это случится совсем скоро: ...

[float=left]
asha banks[/float]goth [ мисти, повар ]
напугать джози крысой, которая периодически наведывается поживиться – как способ скрасить унылую смену; знает тысячу и одну жуткую байку у костра; с детства любила кошмарить людей и однажды даже подрабатывала в квест-руме; ежедневно напоминает дэнни, что он – идиот; мечтает стать знаменитым шеф-поваром; совершенно не тактильна, но иногда может обнять, главное ее не спугнуть; давно дала по прозвищу каждому коллеге; чаще всего работает в наушниках; обожает говорить какую-нибудь жуткую хрень и смотреть в одну точку; устраивает розыгрыши, потому что хэллоуин должен быть каждый день.

***

на работе марта думает, это её самая худшая команда по спасению человечества. им даже в дешёвом слэшере не выжить, все умерли бы ещё в первом акте, потому что переругались между собой, но когда смена кончается и двери бара закрываются, то маски спадают, оголяя настоящих, живых людей.

и марта видит, что дэнни вовсе не такой глупый, каким хочет казаться, пока они с мисти очень увлечённо рассуждают о какой-то новой теме. оказывается, у них даже есть что-то общее? кто бы мог подумать.

замечает, как джози заламывает пальцы, расстроенно заглядывая в экран мобильника, а рядом садится нэнси, мягко касается плеча и улыбается, протягивая цитрусовое пиво – нэнси ничего не говорит, но в глазах джози проскальзывает благодарность.

идёт вслед за стэнли в курилку, он передаёт ей косяк и впервые признаётся, что хотел поступить в колледж, но остался с младшей сестрой, потому что развод родителей сильно по ней ударил, привычно накуренно смеётся, не давая стать серьёзной от услышанного, ведь всё круто, ему тут даже нравится, только почему-то всё вокруг в странных масках, спрашивает «чё наш босс типа хоккей любит?».

они и правда разные.
но собираются в полумраке закрытого бара, где дэнни играет на гитаре, а остальные поют:

no one could ever know me, no one could ever see me
seems you're the only one who knows what it's like to be me

наверное каждому из них необходим был человек, который бы знал каково это – быть тобой.

***